ODIO CONTRA EL VARÓN, …este odio sí está promocionado por el Sistema


Anuncios
Publicado en Uncategorized | Etiquetado | Deja un comentario

ex oriente lux. cinco hijos tiene este obispo ruso. debieran aprender los cardenales y curas del Vaticano

ex oriente lux. cinco hijos tiene este obispo ruso. debieran aprender los cardenales y curas del Vaticano

Епископ Колпашевский Силуан: «Когда до села, где служит священник, дороги нет вообще»

ОКСАНА ГОЛОВКО | 
Епископ Колпашевский и Стрежевской Силуан когда-то приехал на восток страны с самого ее запада – из Калининграда. Сейчас он руководит епархией, в некоторые приходы которой до сих пор нет дорог. Как помочь священнику в удаленном селе организовать достойную жизнь, можно ли наладить строительство храмов и развивать церковное искусство в условиях крайней бедности и на что надеялись люди в самолете с отказавшим двигателем, глава Колпашевской епархии рассказал в интервью «Правмиру».

Хотелось бы строить величественные храмы, но приходится – маленькие и простые

– В епархии, которую вы возглавляете, наверняка немало удаленных приходов. Как живут там священники, какие есть возможности облегчить им служение?
– Любой архиерей в первую очередь архипастырь и заинтересован в том, чтобы священники были священниками с большой буквы, отдавались целиком своему служению, а для этого у них должны быть необходимые для достойной жизни средства, почва под ногами.
Не так давно я переводил одного священника из удаленного прихода. До села, где находится этот приход, дороги нет вообще. До меня епископы приезжали туда только до революции – приплывали летом по реке. В новейшее время я – первый архиерей, который уже несколько раз там побывал, но только по зимнику ‒ дороге, проложенной по болотам в зимний период. Церковь там была еще до революции, село старинное, но как не было там дороги, так ее и нет.
У нас до сих пор через регион нет сквозной дороги. От Томска, который на самом юге области, до Стрежевого – это мой второй кафедральный город, расположенный на самом севере, ‒ нельзя проехать на машине в любое время года, только в зимнее можно, и то не без труда.
Так вот, как только открыли приход в том недоступном селе, туда поставили священника, где он и прослужил 15 лет, сейчас у него пятеро детей. Сам священник в голос не кричал: «Вывезите меня отсюда!» Приход неплохой, но чисто по-человечески хотелось, чтобы у семьи, у детей было больше возможностей в части основного и дополнительного образования.
Но прежде чем предложить другой приход, мы позаботились, чтобы там был построен специально для священника просторный дом.
– Вы активно занимаетесь строительством храмов в епархии. Сейчас идут дискуссии, какой должна быть современная церковная архитектура. Как у вас решается этот вопрос?
– У нас он решается просто: епархия очень бедная и малочисленная. По территории – большая, равна Румынии. Но, в отличие от Румынии, у нас живет менее 200 тысяч человек ‒ плотность населения одна из самых низких в России. Чтобы добраться до прихожан, порой нужно преодолевать сотни километров по бездорожью, нередко только в определенное время года, потому что в другое не доедешь. Мы строим храмы даже там, где живет 400-500 человек.
Хотелось бы, конечно, строить величественные храмы из камня, а приходится в основном ‒ простенькие из дерева, по типу клетских деревянных церквей. Даже в этом случае строим довольно долго, после чего приходится решать проблемы с внутренним убранством: если на сам сруб, на крышу, на купол деньги удается найти, то когда дело доходит до иконостаса… Так что приходится иногда ставить иконы полиграфические, но и это хорошо.
Бывает, найдется благотворитель, но чаще храм строится всем миром. А бывает и так, когда в одном селе храм строит не бизнесмен, а простой человек: он ездит на заработки на север к нефтяникам и газовикам, там зарплаты хорошие. С вахты вернется – и продолжает строить храм. На свои средства закупает материал и своими руками строит.
– Бывает, общаешься с настоятелем небогатого прихода, и он говорит, что архиерей требует расписать храм быстро и целиком, вот и приходится нанимать низкооплачиваемых художников, в итоге – некачественная работа.
– Я много лет преподавал церковное искусство в семинарии, потому у меня профессиональная деформация ‒ не люблю некачественные росписи. Пусть расписывать будут дольше, росписей будет меньше, но они будут лучше!
Мы здесь никуда не торопимся: даже в кафедральный собор сравнительно небольшой иконостас писали три года. Нам удалось это лишь благодаря благотворителям.
Икона в жизни Церкви важна. Это и окно в Горний мир, образ-посредник для молитвы, но, кроме того ‒ богатейший потенциал для миссионерского делания. Одно дело – на пальцах рассказывать о каких-то богословских истинах, а другое дело ‒ говорить о том же самом перед иконами, в пространстве храма, раскрывая символическое значение его архитектурных форм, иконостаса, стилистического и иконографического своеобразия православной иконописи. Тогда все воспринимается совершенно иначе: глубже и полнее.
В плане богослужебной культуры идеальным образом храма был и остается крестово-купольный. У него наиболее выразительная форма с богословски-символической точки зрения, а также наиболее соответствующая строю уставного богослужения.
Богословски содержателен и многоярусный иконостас. Возможно, не всегда он удобен при службах, особенно в больших храмах, когда бывает, что даже возгласы из алтаря не слышны. Но эту проблему помогает решить современная техника, можно, в конце концов, микрофон поставить. Зато высокий иконостас с его рядами разворачивает перед нашим духовным взором всю историю диалога человека с Богом, историю любви Бога к человеку, и вместе с тем он приоткрывает тайну соборного молитвенного предстояния Вседержителю, в котором мы участвуем здесь и сейчас вместе со святыми.
– Но ведь люди, которые регулярно бывают в церкви, порой просто не знают, кто и для чего изображается на иконе просто с точки зрения сюжета, не говоря уже о каких-то глубоких богословских смыслах.
– Это ‒ другая проблема. Тут дело не в сложности иконографии и вообще не в иконе, а в уровне церковной культуры. В течение прошедших 30 лет в Церковь пришли такие же люди, как и я в свое время, ничего о ней не знающие. Но люди – разные. Есть такие, которые прилагают усилия, чтобы что-то узнать, разобраться, а есть и те, кто годами Символ веры с ошибками читает. У меня и такие знакомые есть, при том искренне верующие люди.
Удивляться этому не приходится – в своей новейшей истории наша Церковь переживает почти то же, что было с христианством в IV веке после Миланского эдикта. Тогда была Церковь мучеников, где все всё знали, где все жили Евангелием. И вдруг туда буквально ввалилась многомерно превосходящая осознанных христиан толпа ничего не знающих неофитов. Это, кстати, дало импульс развитию церковного искусства – появились настенные росписи: они были Библией для этих людей, богословски неграмотных, утверждали в их сознании смысловые и ценностные акценты религиозного сознания и религиозной жизни. Так же постепенно формировалась и архитектура храма, самими своими формами призванная просвещать людей.
Мы живем в похожее время, разница только в том, что тогда все начиналось, а нашу эпоху иногда называют постхристианской. С этим термином можно спорить, соглашаться или нет, но он передает специфику времени – уставшая эпоха, уставшее от всего человечество, в том числе, к сожалению, и от Бога. Трудно, конечно, в этих условиях заниматься миссионерской, пастырской деятельностью, но не невозможно.

Церковное искусство, понимаемое как живая богослужебная культура, призвано не столько ответить на все вопросы, сколько пробудить в душе оказавшегося в храме человека ощущение присутствующей здесь онтологической, экзистенциальной тайны.

Не нарочито зашифрованного ребуса, а той тайны, глубина которой бездонна и потому неисчерпаема, тайны, которая одна только может наполнить бездонность человеческого духа, Тайны, которую мы называем Богом.
– Как конкретно на примере росписей и икон можно прихожанам рассказывать о вере?
– Вариантов много. Можно даже на проповедях когда-то об этом сказать. У меня был такой опыт, когда передо мной стояла задача – на проповеди рассказать о Троице. Я вижу, что на литургии собрались люди ‒ образованные в своей сфере, я могу с ними говорить на интеллектуальном языке, но в богословской сфере они почти не разбираются. Если я начну им рассказывать про «ипостась», «сущность», «Божественную энергию», они вряд ли воспримут и вдохновятся моими словами. Зато в иконостасе был список «Троицы» Рублева, и я прямо с амвона подошел к этой иконе и всю проповедь построил на основе этого образа, и люди очень осмысленно слушали и смотрели, а потом благодарили, говоря, что многое для них стало понятней. «Троица» Рублева ‒ это бездна богословских смыслов, о ней можно не одну проповедь сказать.
Очень важно помнить, что визуальное искусство, как и любое другое искусство в Церкви, существует не автономно, а в контексте того, что отец Павел Флоренский называет храмовым синтезом искусств, а по сути, это все – часть богослужения.

Фото: svjatoynarym.ru
Богослужение в совокупности всех его сторон должно выстраиваться очень благоговейно и, по возможности, в русле литургического предания. Я считаю, что наиболее адекватно духу богослужения, его смыслу ‒ знаменное пение или византийское пение, то есть традиционное для Церкви. А партес ‒ несколько разрушает ощущение тайны, он словно переносит в зал консерватории, на концерт. Да, это тоже высокое искусство, но оно не открывает духовные тайны. То же касается и всего остального. Скажем, читать на клиросе надо вдумчиво, «не как пономарь, а с чувством, с толком, с расстановкой», чтобы чтеца все услышали и поняли.
Конечно, и прихожане не должны быть пассивными потребителями эстетических или духовных «продуктов», а ‒ со-творцами, читающими Евангелие, Святых отцов. Внутреннюю их работу не заменишь никакими миссионерскими технологиями.
Невозможно человека удержать в Церкви, если ему не привит вкус к богослужению, если богослужение проводится так, что трудно приобрести к нему вкус – сокращается, поется и читается так, что ничего не поймешь, а на стенах храма – хаотично расположенные и некачественно написанные образы, или качественно, но в стиле академической живописи XIX века, который никакой тайны в себе не несет. Все это разрушает ощущение таинственности духовного мира.
– Когда будущим священникам вы читаете курс церковного искусства, то говорите им, как должен строиться диалог священника и иконописца?
– Чтобы этот диалог был продуктивен, священники должны разбираться в церковном искусстве настолько, чтобы понимать художественные и богословские принципы, лежащие в основе росписи, знать каноническую традицию, потому что она ‒ бесценное наследие Церкви, лучше которого ничего не придумать. Художник может выйти к чему-то своему только на основе укорененности в Предании, которое и выражает каноническое искусство. Когда Предание отметается, придумывается что-то принципиально новое, это называется «обмирщением».

Церковь призвана не подстраиваться под ту или иную эпоху, а сказать ей то, что может помочь именно конкретной эпохе дать ответ Богу, раскрыть свой духовный потенциал.

Так что общий язык в диалоге священника-заказчика и иконописца ‒ каноническое предание, на основе которого только и можно прийти к каким-то по-настоящему творческим решениям.
Я не знаю двух одинаковых росписей среди церковных памятников. Но это различие не разрушает предание, а наоборот, его воспроизводит, реализует его творческое ядро. Предание – это не какой-то набор стереотипов, которым мы должны жестко следовать. Канон – это вектор, который задает нам правильное направление, а идти в этом направлении и как идти ‒ дело нашей свободы.

«Не бойтесь, с нами батюшка летит!»

– В минуту смертельной опасности человек по-другому смотрит на мир. У вас были такие минуты?
– Смерть ходила рядом не один раз. В 5 лет тонул, в 13 у меня был перитонит, когда, как оказалось, время шло на минуты, и мне повезло, что меня успели вовремя доставить в больницу. Позднее, в середине девяностых, когда я служил в Магаданской епархии, в одной из миссионерских поездок по приходам Чукотки у самолета отказал один двигатель, так на одном и долетели.
Как только стало известно о неисправности, сразу весь самолет стал храмом: молились все. «Не бойтесь, с нами батюшка летит!» – сказала одна пассажирка, имея в виду меня. Тогда было не до смеха. А потом, когда вспоминали эту историю, улыбались, что вот, я оказался успокаивающим фактором для других пассажиров. А у меня самого таких внешних факторов не было, только четки в руках.
– Часто знакомство с верой у советских детей происходило через бабушек. Как было у вас?
– В моем окружении не было верующих, кроме двоюродной бабушки, которая жила в Пятигорске и с которой я виделся всего два раза в жизни. А так – даже никаких внешних традиций: ни куличей, ни крашеных яиц. Церкви просто не было в моем детстве. Да и первый храм на окраине родного Калининграда появился, когда мне было уже 13 лет. А крестился я сам, сознательно, в 17 лет.
Импульсом стала встреча с одним верующим человеком не намного меня старшим, которая произошла после окончания школы во время безуспешной попытки поступить на отделение научного коммунизма философского факультета МГУ. Этот человек помог мне сделать первый шаг к храму, а чуть позже познакомил меня с моим будущим духовником. Так постепенно смутные искания смысла жизни, томившие мою душу в отроческие годы, обрели определенность. Через год, который я проработал слесарем на заводе, – крестился. И вскоре поступил на филологический факультет Калининградского университета.
– Когда решили, что выберете монашеский путь?
– Я специально не решал, это желание как-то само и очень искренне прозвучало в душе буквально сразу после крещения. Я словно нашел себя. А до того, как пришел в Церковь, не представлял, что же я буду делать и как жить в будущем.

Выбор монашеского пути был для меня не итогом интеллектуальных поисков, а ответом на зов души. Как влюбляются в девушку, так я влюбился в монашество.

Мне и тогда, и сейчас думается, что монашество – это самое полное выражение призвания человека от Бога, самый совершенный образ жизни. А пастырское служение – самое высокое дело на Земле, потому что, в отличие от всех остальных дел, не ограничивается земной, временной жизнью, а ориентировано в Вечность. Помочь человеку войти в Вечность ‒ что может быть значимее этого?!
Но шел я от зарождения желания до принятия решения и его реализации 5 лет. Я сомневался, вдруг это только мои романтические, неофитские мечты под влиянием чтения Святых отцов, как это часто бывает в юном возрасте? Поэтому мне нужно было проверить себя, убедиться, что это призвание ‒ мое. Только к окончанию университета мне стало окончательно ясно, что иначе, без монашества, я просто не могу, как рыба без воды.

Самым трудным в монастыре был я сам

– В 1994 году вы оказались в Чукотской епархии, ездили с миссионерскими целями по городам и поселкам Чукотского автономного округа, потом – стали настоятелем храма в Магадане. Каково это – выпускнику филфака, молодому священнику с самого запада страны оказаться на самом востоке?
– Для меня это было как-то естественно, органично. Туда ехали те люди, с которыми я хотел служить вместе. Там был владыка Ростислав, епископ Магаданский и Чукотский, с которым я был уже пять лет знаком и который оказал большое и благотворное воздействие на мое духовное становление, он был первым священником в моей жизни. С тех пор так мы вместе рука об руку и идем, теперь мы два архиерея в одной митрополии.
Так что для меня этот поступок не был каким-то великим подвигом самоотречения.
Я ехал с воодушевлением, мне было интересно во всех смыслах, там было большое поле для работы.

1998 год, Магадан. Приход Казанской иконы Божией Матери
– Когда вы приехали в епархию, какое было отношение у людей к вере, к Церкви?
– В 90-е годы Магадан не очень сильно отличался от Калининграда, в том смысле, что и Калининград, и Магадан – это не исконно российские земли, и первые православные храмы там появились совсем недавно. В Магадане ощущалась большая духовная жажда у людей при отсутствии какой бы то ни было духовной культуры, поэтому там принимали всё и всех. Экстрасенсы приезжали – все к ним валом валили. Какие-нибудь сектанты – все бежали туда. Православные священники – к ним идут.
Приезжаешь в какой-нибудь поселок, и люди начинают один за другим обращаться с просьбами покрестить, побеседовать, «почистить квартиру». Для православного священника это была несколько неожиданная формулировка.
В целом люди были очень искренние, открытые, жаждущие пастырского слова.
– В 1999 году вы стали наместником Богородице-Алексиевского монастыря в Томске. Сложно было входить в новое дело?
– О монастыре я мечтал всегда. Я стал монахом, для того чтобы быть монахом. Пастырское служение я воспринимал по-монашески, мне хотелось молиться перед престолом за всех и за вся, а уже исповедь или проповедь, например, воспринималась как долг, обязанность. Я бы помолчал с удовольствием, но надо говорить, исповедовать, окормлять людей, требы совершать.

2001 год, Томск. Богородице-Алексиевский монастырь

Любуюсь из иллюминатора самолета бескрайними просторами тундры и мечтаю: «Тут бы можно келейку поставить, а тут скит организовать»…

Пришлось перестраиваться, и сейчас я уже не мыслю себя без всей полноты пастырского служения.
Когда меня поставили настоятелем прихода в пригороде Магадана, для меня это стало даже небольшой трагедией, потому что я хотел жить в монастыре. Но архипастырь дал благословение, притом по-отечески, на мой выбор – отказаться или нет. И получалось: либо ты, либо никто. Как тут откажешься?!
Когда оказался в Томском монастыре, меня нисколько не смущало, что он полуразоренный, там ни ограды, ни одного колокола на колокольне, ни иконостасов, да и сам храм нуждается в ремонте. Главное ‒ наконец-то, я в монастыре!
Господь дал вдохновение, особенно первые, самые тяжелые, годы, которое, несмотря ни на какие трудности, меня не оставляло. Не могу сказать, что монастырское монашество – это самый великий подвиг, бывают подвиги и более великие. Но я убежден, что это самая глубокая и самая полная форма церковной культуры, самый совершенный прообраз Царствия Небесного на земле.
– Это в идеале. Но разве это так в действительности, когда после разрыва с традицией все изобретали почти заново?
– Все зависит от точки зрения на вещи. Если мы приходим в монастырь для того, чтобы только получать – получить старца, идеальную форму общежития, уставное слаженное богослужение, духовно преуспевших собратьев, которые не только читают святоотеческие книги, но и на деле им следуют, то это ‒ потребительство под видом благочестия.
Есть другой подход – творческий. Ты пришел в монастырь, чтобы стать частью братства и вместе со всем братством попробовать создавать тот самый идеальный образ монашеского общежития. При таком подходе все трудности, которые в глазах потребителя выглядят проблемами, непреодолимыми препятствиями, станут творческими задачами, решая которые, мы восходим от силы в силу. Игуменство побудило меня ездить на Афон с тем, чтобы свое понимание монашества и методы строительства монастырской жизни проверить во свете традиции, которая не прерывалась.
На Афоне мне один игумен сказал: «Трудные братья – это одаренные братья». Свою задачу я видел, прежде всего, в том, чтобы найти каждому члену братства то место и то служение, которое ему соответствует, где он может наиболее полно раскрыть свои таланты и послужить Богу.
– Что было самым трудным в руководстве монастырем?
– Я сам! Мне было всего 27 лет, когда я стал игуменом, и каким бы искренним ни было мое желание все сделать, как надо, я понимал, что не могу прыгнуть выше головы, я не то что не старец, у меня просто нет опыта. Мне приходилось учиться вместе со всем братством, а потому ‒ действовать очень осторожно. Других трудностей тоже хватало.
Одна из основных проблем состояла в том, что насельники монастыря не становятся в одночасье братством. Братство – это качественное состояние монастыря, когда те, кто в нем живет, начинают чувствовать себя единой духовной семьей. На Афоне это есть, хотя тоже не в идеале. А когда все создается с нуля, с такими же, как ты, неопытными людьми…
FUENTE:
Publicado en Uncategorized | Etiquetado , | Deja un comentario

destrozan tumbas de soldados alemanes cerca de Yuste, donde murió el Emperador Carlos

El municipio cacereño de Cuacos de Yuste ha amanecido con banderas nacionales en varios puntos de la localidad y leyendas de ‘Viva España’. Es la reacción al acto vandálico que sufrió el cementerio militar alemán en la madrugada del jueves al viernes: se destrozaron nueve cruces y el muro exterior del camposanto tenía varias pintadas. José María Hernández, alcalde de Cuacos, ha lamentado el suceso, que ya está en conocimiento de la Guardia Civil. A su vez, continúa la investigación sobre las pintadas y el destrozo de las cruces.

En el cementerio militar alemán de Cuacos de Yuste descansan 26 militares germanos de la Primera Guerra Mundial y 154 de la Segunda Guerra Mundial, que pertenecieron a tripulaciones de aviones que cayeron sobre España y de submarinos y otros navíos de la armada hundidos.

Según los datos que detalla el libro ‘El Cementerio Militar Alemán de Cuacos de Yuste’, de José Carlos Violat, Agustín Ruzafa y Francisco Javier Verdú, en el cementerio, reposan los restos identificados de 155 soldados, marinos y aviadores alemanes.

Otros 25 enterramientos no alojan restos humanos, al ser imposible localizarlos, de los que en 17 figuran sus nombres y 8 son de militares desconocidos, en los que se puede leer la inscripción «Ein Unbekannter Deutscher Soldat» (Un soldado alemán desconocido).

El Volksbund (asociación alemana encargada de velar por los cementerios de guerra alemanes) entre los años 1980 y 1983 los reunió en esta última morada y desde entonces sufraga el mantenimiento del recinto, que forma parte de la historia de la localidad de Cuacos de Yuste desde hace casi 35 años.

El cementerio, que fue inaugurado el día 1 de junio de 1983, está siempre abierto y de su mantenimiento se encarga, en la actualidad, el jardinero extremeño Isidoro Huerta.

FUENTE:

http://www.alertadigital.com  6 abril 2019

Comentario, en “EUROPA89”, de cualquier persona CIVILIZADA:

la agresión y destrozos en tumbas de soldados alemanes  en el cementerio cercano a Yuste, es una demostración de vileza cobarde que merece ser denunciada, pero que, lamentablemente es ignorada por la inmensa mayoría de los “medios de incomunicación”.

Evidentemente este acto de gamberrismo político está enmarcado en la campaña de odio que se agrava aún más por la proximidad de las elecciones generales, en 28 de abril, y está vinculado a gente analfabeta y sectaria que seguramente se ha creído todas las leyendas negras antigermanas y antieuropeas.

Publicado en Uncategorized | Etiquetado , , , | Deja un comentario

¿Cómo era el Conquistador español?

 

Publicado en Uncategorized | Etiquetado , , | Deja un comentario

ATENCIóN: Este gráfico muestra la evolución descendiente de la natalidad en España… desde el año 1958 hasta la actualidad… Siendo que la población de España ha aumentado debido a la inmigración, la realidad es que el número de niños nacidos cada año… ha pasado de 700000 en los años sesenta hasta 300000 en los últimos años…

Una nación que tiende a desaparecer es una prueba de que la sociedad política está ENFERMA… y que los planres mundialistas de la globalización y de la substitución de la población, por otra, inmigrante y en gran parte inasimilable, está en marcha. Por eso, es de prever que habrá una reacción, no sólo en España sino en toda Europa… De lo contrario, habría que suponer que el llamado “plan Kalergi” se cumplirá…(?)

FUENTE:

https://www.libremercado.com/2019-04-02/espana-se-queda-sin-ninos-las-tiendas-de-ropa-infantil-desapareceran-en-50-anos-1276635645/?_ga=2.255304961.862691964.1554200618-1297754676.1544094703

Publicado en Uncategorized | Deja un comentario

Paloma Hernández, Corrupción ideológica en las artes

 

 

Paloma Hernández García

Corrupción ideológica en las artes

3 diciembre 2018


cartel para este acto de la Escuela de Filosofía de Oviedo

La mayoría de la gente acepta la idea de que el artista contemporáneo no está determinado por fuerzas exteriores, como ocurría en siglos precedentes, y que es libre para tomar sus propias decisiones a través del ejercicio de la voluntad y del propio esfuerzo. Por otro lado, tendemos a creer que el artista –y el intelectual, visto desde una perspectiva más amplia– es un individuo dotado de una particular conciencia crítica y digno, por tanto, de una amplia credibilidad. Pero esto es completamente falso, una ficción que interesa mucho seguir alimentando, porque ni el arte, ni los artistas, ni el espectador son autónomos sino que están situados en realidades concretas muy complejas. No somos entes flotantes y abstractos sino individuos de carne y hueso, fuertemente subjetivados, culturizados y semantizados por las múltiples ideologías del entorno.

La hipótesis que sostendremos en esta intervención es que el Arte Contemporáneo se define por una normatividad interna que resulta muy flexible en relación a los aspectos tecnológicos de la obra de arte pero que afecta de forma rigorista y extremadamente autoritaria en sus aspectos nematológicos.

Desarrollaremos y demostraremos que el sistema ideológico dominante en la institución Arte Contemporáneo en España brota directamente de los departamentos de Estética de las Universidades españolas y que hunde sus raíces en procesos históricos y políticos rastreables y verificables.

Paloma Hernández (Madrid 1977), Licenciada en Bellas Artes en la especialidad de Pintura (USAL), Máster en Postproducción Digital (UPV) y Máster en Estudios Avanzados en Filosofía (USAL). Desde septiembre de 2018 desarrolla el proyecto audiovisual “¡Qué m… de país!” (Fortunata y Jacinta), que utiliza la plataforma del Materialismo Filosófico para analizar las problemáticas que dan forma a nuestro presente: España como sociedad política en crisis, ¿cómo, por qué y en beneficio de qué o de quiénes? Vive y trabaja en Salamanca desarrollando sus labores artísticas bajo el seudónimo Paloma Pájaro.

→ «Hernández: “Los conceptos filosóficos definen lo que es el arte contemporáneo”. La artista salmantina cuestiona en la Fundación Gustavo Bueno la libertad de los creadores» (Elena Fernández-Pello, La Nueva España, martes 4 diciembre 2018, página .)

Vídeo de la lección de Paloma Hernández García, Corrupción ideológica en las artes (2 h 57 m)

 

Publicado en Uncategorized | Etiquetado , | Deja un comentario

un proyecto de Paloma Pájaro © 2018: “Fortunata y Jacinta” …por ESPAÑA!

http://nodulo.org/forja/forja001.htm

 

¡Qué m… de país!

Buenos días sus Señorías. Mi nombre es Fortunata y Jacinta y aquí da comienzo un nuevo programa de opinión “parcial, apasionada y política” en redes sociales. Porque, claro, como últimamente se ha puesto de moda eso de ir soltando juicios irrelevantes y subjetivos a diestro y siniestro me he dicho: “pues no voy a ser yo menos”.

Y ustedes se preguntarán: “¿y qué significa la ‘m’ del título?” Porque, claro, le trae a uno resonancias tan familiares… Algunos dirán con recelo: “Pero ¿qué insinúa la mona esta?” Y otros más exaltados: “¡Estoy por mandar a una pareja del Orden Público para que la trinquen!”

Pero verán, yo he observado que algunos españoles y españolas, en cuanto se despiertan por la mañana, gritan gesticulando locamente: “¡pero qué mierda de país!” Otros en cambio, españolas y españoles, en cuanto se acuestan por la noche, piensan soñadores: “¡Qué maravilla de país! Oye, qué maravilla…” Pues bien, yo ayer estuve buscando en http://www.buscapalabra.com y descubrí que existen 33.648 palabras en español que empiezan por ‘m’, y me dije: “ya está todo solucionado, tenemos para todos los colores”: ¿Qué usted se ha tragado enterita la Leyenda negra? Pues “qué mierda de país”. Que se ha tragado la Leyenda rosa, pues “qué maravilla de país”. En cambio, si usted es de los que prefiere la investigación y los análisis comparativos, también puede hacerlo a lo Sánchez Albornoz que escribió: ‘España, un enigma histórico’. ¡Y es que tenemos la “m” de misterio!. Pero verán, yo ayer descubrí algunas maravillosas, por ejemplo: ¡Qué magnetodinamización de país!,¡Qué microelectrólisis de país¡ ¡Qué maraca de país! ¡Qué milagro de país! o ¡Qué manada de país!

Y también tendrán curiosidad por saber en qué “m” se posicionará Fortunata y Jacinta. Verán, como somos dos, unas veces estaremos de acuerdo y otras veces no. Aunque con lo de la “mierda” siempre estaremos de acuerdo en que no nos gusta porque nosotras somos muy finas y no nos gusta eso de la mierda. A nosotras nos interesa mucho más lo del misterio y lo de la maravilla, y también lo del milagro por eso que decía Bismarck, el canciller alemán: “España es el país más fuerte del mundo: los españoles llevan siglos intentado destruirlo y no lo han conseguido”.

Porque verán, se da un caso asombroso en este solar hispano nuestro y es que, con tantos motivos como teóricamente tenemos para considerar maravillosa a nuestra madre patria, resulta que se ha instalado en una parte importante del imaginario colectivo la idea de que, en realidad, España es un país miserable, mezquino, maldito, malo y malcriado lleno de mentecatos, majaderos, mequetrefes, mostrencos y mastuerzos.

Pero a lo que íbamos, lo cierto es que estos tópicos sobre España tienen mucho de maniobras políticas, de mentiras repetidas un siglo tras otro y también de maledicencia y maquinaciones por parte de unos y mala prensa o muy mala prensa por parte de otros. Y lo que sucede es que, como muchos de nosotros tenemos un desconocimiento bastante importante sobre la Historia en general y sobre la Historia de este solar hispano nuestro en particular, resulta que nos convertimos en purita carne de cañón, en criaturas fácilmente impresionables y muy domesticables; perfectamente amaestrables, domables, maleables; en definitiva, en un peligro.

—Españoles, el tercer género de materialidad o M3 ha muerto. Por lo menos en redes sociales…

“¡Pero claro, no todos somos unos ignorantes!” –dirán algunos, por ejemplo Arturo Pérez Reverte. Y es verdad que este señor debe saber bastante más Historia que Fortunata y Jacinta pero, oye, mira cómo aprovecha el tío lo del mito del Gran Inquisidor para sus libros… Y eso que es uno de los pocos que sabe que hay mucho de mito en lo del Gran Inquisidor.

Y ya que me he metido en harina, quería comentar que menos mal que muchos de los investigadores que están estudiando el caso de la Inquisición en toda Europa –repito, en toda Europa–, son canadienses, estadounidenses, franceses y también daneses (quienes asombraron al mundo con sus descubrimientos ya en la década de los setenta). Menos mal, digo, que no eran todos españoles porque si llegan a serlo les hubiéramos tachado enseguida de fachas. Y si quieren saber algo más sobre el tema, basta con que se metan en la Wikipedia y pongan “caza de brujas” y después “distribución geográfica”, y allí les informan de algunos pormenores.

Y hasta aquí este primer capítulo de ‘Qué m… de país’. Nos vemos en el próximo y recuerda: “Si no conoces al enemigo ni a ti mismo, perderás cada batalla”. Hasta luego.


un proyecto de Paloma Pájaro
© 2018

 

 

Publicado en Uncategorized | Etiquetado , | Deja un comentario